В Перми талантливый человек не остается незамеченным. В силу крайней пермской практичности и холоднорассудочности человек, черпающий вдохновение в высших сферах чистого искусства, крайне редок, а потому и востребован повсюду.
Мир кино, прямо скажем, не знаком с таким явлением как пермский кинематограф. Вот с музыкальными клипами из Перми мир современной музыки знаком вполне. Это ролики репера Сявы.
Тогда происходит вот что. Режиссер музыкальных видеороликов Алексей Романов привлекает поэта Андрея Родионова в качестве актера на свой фильм. И получается пермский короткий метр – пугающий рассвет в краю, где никогда не видели солнца.
Советское прошлое, пермский звериный стиль и деревянное зодчество плотно обволакивают всякого, попавшего в этот край, теплым, тяжелым, пуховым одеялом – от того и в фильме Алексея Романова все три перечисленные «пермские» приметы присутствуют. Съемки в антураже старой коммунальной квартиры, главный герой похож толи на болотного ящера, то ли на человека-лося, а сюжет крутится вокруг резьбы по дереву. На выходе имеем фильм про папу Карло, который отец не Буратино, но Полена. Да и не отец он этому полену. Так – рядом проходил. Возможно, поэтому полено и не хочет разговаривать с Карло.
Решенная в эстетике ужаса картинка отсылает к джалло – итальянскому жанру киноужастика, связанного прежде всего с творчеством Дарио Ардженто. Герой Родионова, сжимающий в финале заскорузлыми пальцами с грязными ногтями топор, символизирует русскую смерть – гибель от топора.
Но смертью ли заканчивается фильм? Может своим ударом Карло как бы открывает для Полена новую страницу жизни? Может, это первая зарубка на пути создания Буратино? А вот уже для Буратино Карло и станет настоящим отцом – ведь без крови не бывает настоящего творчества.

Екатерина Троепольская, кинокритик

встретил в автобусе прекраснодушного молодого инженера, разговаривающего по сотовому:
- самсонов исключительно не прав, не нужно сейчас цемент класть... как потом забуриваться станем? ежели только периферийные закладки использовать... хотя, возможно и УКРС, но мундштук был бы экономичнее на восемь процентов при зимней кладке... я ж ему говорил, что допуск ГПРК... хотя возможно и ПТДР... придется использовать смежную консоль... эх, не проебать бы... добро, садится телефон...

В пору моего Первого путешествия в Страну Драконов чуствовал я себя Бодхидхармой без миссии. Да еще и чужаком: в Пекине меня впервые за мою практику путешественника остановили посередь улицы, отобрали паспорт и не хотели изъясняться ни на каком другом, иначе как на гуаньхуа.
Уже в самый первый раз, поднимая объектив своего фотоаппарата я понял, что совершаю некий акт вторжения. Это незамедлительно подтвердили двое военных, в необычайном синхроне и с ушуистской хореографией сделавших запрещающий жест. Их белые перчатки до сих пор с необычайной легкостью воспроизводит моя память.
Но более всего запомнились мне бесконечные города в городах, гигантские императорские дворцовые "матрешки" в сердцевине которых неизменный чайный домик. И русские, на полном серьезе спрашивающие цену у растерянных продавцов сувениров, талдыча одно-единственное слово: "Сикока"?
Однажды пригожим воскресным днем, когда один из таких императорских городов заполонили крестьяне, в лица которых въелась тысячелетняя пыль, ко мне подошла супружеская чета с просьбой о совместном фотоснимке. Я уже давно почувствовал за собой хвост: он и она подталкивали друг друга в бока, хихикали, смущались, то догоняли, то отставали, но никак не решались ко мне подойти. Маленькие ростом, нескладные в мешковатых выходных костюмах времен Мао. Наконец подошла женщина и, мяукая, жестами, в полупоклоне объяснила просьбу. Я улыбнулся и тут же вспомнил пермских девиц с мыльницами, которые непременно хотели сфоткаться с неграми. И в тот момент я почувствовал себя негром в Китае. Они встали - он слева, она - справа от меня, всучили свою пленочную коробку с отверстием вместо объектива односельчанину, который торжественно сделал снимок.
И вот теперь я воображаю, как в далеком селении со скудным ландшафтом, в покосившейся лачуге, на самом видном и почетном месте вместе с другими фотографиями стоит и эта: бледный длинноносый очкарик с прижавшимися к нему круглолицыми и вековечными китайскими крестьянами. И многочисленная ребятня тычет пальцами в странное существо и заливается веселым смехом, а потом выбегает на простор где кружит все та же тысячелетняя пыль.

Как легко обратить в свою веру других, и как трудно обратить самого себя